Серафим

Когтистая тишь

12 проволок-отрезков, 6 прямоугольников, 2 голубых круга, впившиеся заточенными черными иглами в сплюснутую пустоту. 1 кривая, зашившая дыру, беспрерывно колеблющаяся вверх-вниз, переходя от минора к мажору, вылезая из норы наружу к кружевам штор. 1 луч, пересекающий прозрачный квадрат, выделяя 1 неоформленное пятнышко света на столе.

В углах трясущейся фигуры 8-лапые страхи расплели паутины. Гудение техники, со спины подкравшись к охрипшему молчанию, жалит его самоуверенностью чисел со всех сторон. От зудящей и вспухшей тишины съеживается тело. Дрожа, я прижимаюсь синей ручкой к дневнику, скорее обнимая свернутый калачиком крохотный бумажный мир. Отчерниливая от него, беззаботно крылышкующего страницами, грубые мазки-издевки пошатывающейся комнаты, каракульно плюющейся снегом. От прикосновений улыбаются еще не держащиеся на своих крючковатых ножках буквы, вензельно шелестя руками. Раздается подобие слова, дневник выговаривает первые неразборчивые, но всем понятные звуки.

Подползший хитрый паук изловчился запутать ручку паутиной. Срываясь, возвращаюсь к письму. Трущиеся друг об друга мысли снова разжигают камин, накаляя горло до 40 градусов. Небо раскалывается от жары и вот-вот провалится вниз штукатуркой, оголив главу из ненаписанной книги. Отсюда не сбежать. Слеза украдкой сбегает, перепрыгивая границу зрения, и прячется в страницах в трещинках между букв, залитых светом.

С шершавых стен слезают, стекают страхи, обливая меня волнами пыли. Еще немного, и стена раскроет пасть. Я протягиваю руку, чтоб погладить ее по гриве. Рушится веточка с еще не родившимися листами. Хруст, треск. Я удерживаю хлипкий вечер осколками секунд, пытаясь не корябать ими кожицу записной книжицы. В объятиях дремлют убаюканные страницы; храпит бородатое окно, накрывшись шелковой тканью поверх облачных розовых лоскутков горла.