Диана Шаграманян

Сингаттам

Первое, что она почувствовала, выбравшись из самолета – вкус воздуха. Мгновенно ощущаешь его во рту: сухой, смешанный с пылью и ароматом гор, клиньями воткнутых в небо.
Пыль здесь повсюду: летит с горбатых улиц, из-под колес дрейфующих машин, гудящих в центре и растекающихся по массивам жилым, мечется с потресканных временем массивов горных.

Раньше на выходе с паспортного контроля встречала надпись – «Բարի գալուստ տուն»^[1], почему-то переведенная на английский как «Welcome to Armenia», хотя «тун» по-армянски значит «дом». Пусть дом и не её, но надпись согревала. Возможно, сильнее сорокаградусной жары.
По венской ленте полз её багаж, позвонки-застежки набухли до предела. Пока Оля едет в такси, выпустив руку в окно, скользя пальцами по ветру, белый свет ползет, карабкается по проводам и крышам, выметая ночь. В липкую тишину вгрызаются собаки частного сектора. Пахнет олеандром и липой, их цветы, как звезды, плывут в воздухе.

***

Крыши ютятся на холмах, словно аисты в гнездах. Они тянутся в сторону близкого, но заграничного Арарата – с видом в съемной квартире в этот раз повезло. Эта гора состоит из двух – большого Сиса и маленького Масиса, двух братьев, крепко взявшихся за руки.

Окончательно проснувшись и оставив комнату один на один с заполнившей её горой, Оля выбралась в кухню. В одной из верхних полок она нашла предусмотрительно оставленные чай «Ахмад» с клубникой, холодный чай, пачку «Royal coffee» и турку. Примерно с третьего раза ей удалось зажечь газовый огонь, затухающий, если отпустить ручку слишком рано.

Армянские друзья появились у неё еще в школе. В последние несколько лет многие перебрались жить в Ереван и часто приглашали погостить. Конечно, обиделись, что остановилась она не у них, а сняла квартиру. Но ей нужно было свое пространство, пространство гарантированной тишины. Она быстро сняла турку с поднявшейся пенкой: кофе оказался невкусным, но она продолжала его пить – ей хотелось погадать на гуще, узнать, каким будет узор ее будущего.

***

Перед поездкой на шашлыки они зашли на местный рынок, Малацию. Закупившись своей – фруктовой частью – Оля уселась на грязноватый пластиковый стул, стоявший рядом с небольшой лавкой табачно-каждодневной-продукции. Пока кипели люди, закупаясь на свои огромные семьи, на праздники, на выходные, мужчина за прилавком отдавал не только сигареты, мыло, жестяные крышки для закруток и солений, но и самогон. Переливающаяся едкая жидкость была разлита в небольшие пластиковые бутылки из-под сока и лимонада и быстро пряталась в пакет.

По большей части это были неопрятные люди с печальными глазами, с заросшими лицами и запачканной, мятой одеждой. У многих молодых мужчин вместо рук и ног были протезы. Купив бутылку, они медленно уходили, опустив голову, изучая бугры и трещины асфальта. Их путь был занесен обрывками пластиковых пакетов, коробок, кожурой переспелых овощей и смятых фруктов.

Один из таких мужчин резко покинул свою траекторию, столкнулся с женщиной, задел ее плечом, из-за чего та выронила несколько тяжелых, доверху заполненных пакетов с округлой картошкой, персиками, абрикосами. Пока картофелины катились по рытвинам, крики хлестали воздух, впитываясь в человека.

– От вас одним проблемы! Зачем вы из своего Карабаха приехали? Почему наше государство должно на вас деньги тратить? Лучше бы ехали куда подальше или оставались с Азербайджаном. Тридцать лет войны… и за что?

***

Они ехали минут сорок, и Ереван закончился, подмигивая вслед редкими высотками в зеленой, вихрящейся тьме леса, растянувшись новостройками с крыльями строительных кранов.

У заправок и магазинов курили, играя четками, мужчины со стаканчиками дешевого кофе в руках; в окнах и балконах сквозили статичные женские лица. «В каждом окне – своя история» – знакомая, повседневная мысль; но ей показалось, что ей уже не хочется погружаться в эти истории, наоборот, нравится лететь мимо, как тень от их машины, что кусает землю и тут же скользит дальше, нравится лететь, едва задевая их крылом, захватывая лишь крупицу настоящего и уносить с собой, прочь. Пока они смотрят из окон своей жизни, она будет открыта нараспашку.

Подкралась горная пустынь с машинами-пулями – свистящими, визжащими, пахло горелым сцеплением. Вскоре свернули на тропу, огибающую возвышенность массива, забрались на пологую площадку с несколькими мангалами, откуда освещенный город казался подводным царством из русской сказки. Огоньки увеличивались, колосились, словно ветер играл со светом, стремясь рассмешить и рассеять подступающую ночь.

Оля помогала накрывать на стол: разложила тарелки и приборы, блюда с овощами и зеленью, расставила стаканы и рюмки. Пока парни разожгли огонь и насадили на шампуры мясо, ночь слиплась, загустела – как кофе на дне утренней чашки. Когда открыли коньяк, она стала теплее и веселее, хоть ветер и крепчал.

За несколько лет ребята не изменились, и было приятно найти прежних людей через разделявшее их время и расстояние. Они рассказывали об адаптации, о том, насколько «хаястанские»^[2] армяне отличаются от них самих и как тяжело «уложить» свои личности в один чемодан.

В темноте небесного моря зажглась жизнь – на контурах утесов заиграл жидкий свет звезд, оплавляющих глубину ночи. Они попытались найти знакомые созвездия. Кроме пресловутой Большой медведицы, Оля не знала ничего, но ребята показали, где на небе живут Кассиопея, Лебедь и Телец.

***

Крошки пресного неба падали на город, приглушая звуки, размывая свет и разбавляя цвета – из привычно строгого, графичного, он становился акварельным.
Кроме ливня, в мыслях плескался пятизвездочный «Арарат», за ночь вновь принявший форму горы, но прежде выпитый в необдуманных количествах. Внутри туманного, но мирного клубка сознания что-то неприятно покалывало – словно она шла по утренней, мягкой траве, в которой кто-то разбил стекло, оставив после себя, как воспоминания, осколки.

Она разматывала вечер в поисках причины. Русло разговора было знакомым, безопасным: вкусный шашлык, и овощи, и воздух чистый – в Москве такого нет; и как в Ереване удобно жить, все в шаговой доступности. Правда, однажды поездка в душном автобусе довела Мэри до обморока… но это уже другая история.

Потом начали спрашивать – как дома? Как в России?
Оля пожала плечами, ответила: «как всегда».

Теперь на неё снова опрокинулось то, что было в этом «всегда» спрятано. Ведь её дом – это звуки и запахи старости: чавканье ослабевших ртов бабушки и дедушки, чьи тела распадаются все быстрее, телевизор со срочными новостями, крики и ссоры; её дом – вакуум, отсутствие стен и границ, мама, контролирующая каждый шаг и безучастный отец; её дом – место встреч всей семьи, где от нее, как от старшей, ждут исполнения коллективных надежд; её дом – это маленькая комната с креслом-кроватью, куда звонит он, откуда она шла на встречи: сначала быстро, легко, а затем все медленнее открывая дверь наружу.

Ей начало казаться, что пространство постепенно складывается и каменеет, как аммонит, что стены тускнеют, цветы вянут, а книги бессильно падают с полок.
К счастью, зазвонил телефон – Анаит предложила пойти на Вернисаж: «пусть место и туристическое, но колоритное, хоть раз побывать там нужно». Прозвучало убедительно, тем более, выйти из дома действительно нужно, пока эти стены тоже не начали съеживаться.

***

Она вышла в остывший, омытый город, сияющий румянцем розового туфа, переливающийся влажным, зернистым асфальтом, на проводах и кровлях звенела влага. Изматывающая жара ослабила свои тиски.

Вернисаж оказался рынком с двумя рядами в самом центре города, Оля вышла к нему через «Сад Хачкаров» от центральной площади. Она заметила, что место это популярно настолько, что продавцы уже не утруждаются зазывать клиентов, как-то привлечь их внимание и лишь изредка идут на уступки. Они громко переговариваются, сидя перед столами с серебряными украшениями, нардами, советским хрусталем, книгами и часами.
Пока Анаит выбирала и примеряла украшения, Олю увлекла полифония французской, испанской, арабской речи.

Французы почему-то были одеты страннее всех: в широкополые шляпы с перьями, сочетали кислотно-розовые леггинсы с воздушными рубашками, испанцы же громко, заразительно, искренне смеялись и обмахивались веерами. Арабы скупали все, не задумываясь о ценах и записывая видео для близких.

Продавцы за безлюдными столиками курили и получали кофе из рук Сильви – низкой разносчицы в синем фартуке, толкающей вперед металлическую тележку с грязным кофейником и пакетом пластиковых стаканчиков. Сильви смотрела строго перед собой, вниз, словно её слух не царапала громкость, тональность и чужеродность речи, а люди не имели к ней никакого отношения.

Оля догнала её, отдала тысячу драм – «купите что-нибудь себе или внукам». Убежала обратно, подальше от неловких слов благодарности.

***

В свой последний ереванский день она снова сидела на каскаде – ещё одно туристическое место, которое положение туриста «позволяло» любить.

Здесь всегда многолюдно: взбираются вверх иностранцы, одышкой оплачивая вид на город; люди сидят на ступеньках, пьют кофе, разговаривают, влюбленные целуются. Две светящиеся статуи по краям дорожек, приложив подбородки к коленям, тоже наблюдают, любуются горой. Дети, только что дравшиеся из-за конфет («ты съела радужные, значит, я съем шоколадные!», «мне все равно папа еще купит!»), легли на ступени – макушка к макушке – и смотрели вверх. Оля посмотрела тоже.

Полет птиц складывался в узор ковра на фоне гранатового неба. Родинка полумесяца будто сложена из кусочков чистого январского льда, а звезды морщинками складываются вокруг этой улыбки.

***

Она медленно спустилась – ступени неудобные, туфли по ним скользят, и пошла по наитию, позволяя городу вести себя, оторвавшись от заготовленного картами маршрута. Рядом прошли русские ребята – их легко вычислить, даже когда они молчат, по скорости ходьбы. Оля заметила, как сильно замедлился ее шаг в сравнении с их.

Мэри, бывшая спортсменка, часто говорила ей: я вижу – ты перестала дышать.
Она сделала глоток воздуха, почувствовала, как задышала.

Её душа больше не сужалась.




^[1] «Добро пожаловать домой» – надпись в аэропорту Звартноц в Ереване, которую убрали в 2025 году
^[2]Հայաստան – Хаястан – так Армению называют сами армяне